Каждый раз незнакомые двери
Незнакомцы ей вновь отворяли.
А потом, ее тело, как звери
В грязи блудодейства валяли.

Каждый раз ее вновь обнажали,
А потом на постель ложили,
Ее плоть вожделенно жрали,
И остатки достоинства пили.

Она тело свое не жалела,
И на деньги его меняла.
Но понять ничего не успела,
Как и душу свою потеряла.

Полумертвая, полуживая,
Каждый раз от греха пьянела,
На съеденье зверям отдавая
Бездушное голое тело.

Я шел в преисподнюю, шел без оглядки
И разум мой был извращен.
Плоды под запретом всегда слишком сладки
Хотелось еще и еще.

Лишившись всего, одержим безрассудством,
Себе подписал приговор.
Я шел по дороге греха и распутства,
Морали шел наперекор.

Я предал все то, к чему долго стремился,
Я был абсолютно не свой.
Я в разума сон окончательно вжился,
Манил вожделенный покой.

Я проклят был матерью, проклят был Богом,
Я проклят был плотью своей.
Скитаясь по улицам ветхим, убогим,
Я всех ненавидел людей.

Но адская боль, эти ломки и муки
Пронзали все тело стрелой.
И снова тянулись проклятые руки
За гнилью над острой иглой.

И снова вплавляя в засохшие вены
Тот яд, что сулил мою смерть,
Себя погружал я в мир пепла и тлена,
Вливаясь в сию круговерть.

Я думал, что это все так несерьезно,
Что бросить смогу моментально.
И если молиться теперь уже поздно,
Пусть кончится это летально.

Боясь ненарочной потери,
Моя кровь превращается в лед.
Я гляжу терпеливо на двери,
И часов прекратившийся ход.

Ты появишься в праздничном платье,
Мне подаришь терновый венец.
Будем мы в долгожданном объятии
Танцевать под биенье сердец.

В каждом новом неловком движении,
В каждом шаге вперед и назад,
Буду я, словно в оцепенении
Созерцать твой безудержный взгляд.

Без усталости в танце кружиться,
Пусть трепещут свечей огоньки.
Пусть вокруг изумляются лица,
И кидают на нас лепестки.

Будто связаны шелковой ниткой,
Ты меня к себе крепко прижмешь.
И со странной, но милой улыбкой,
Ты мне в спину вонзишь острый нож.

Будет кровь выливаться из раны,
И теплом меня сладостным греть.
Я за танец с тобой благодарен,
Благодарен тебе, моя Смерть. . .

Стиснув зубы и тихо крича,
Вырываю горячее сердце.
Своего роль сыграл палача.
Но я боли уже натерпелся.

Я несу его нежно в руках,
Босиком по камнистой дороге.
В пустоте растворяется страх.
Кровоточат разбитые ноги.

Замерзающим взглядом ищу
Я того, кому сердце доверить.
И кого я в мир странствий впущу,
Открывая закрытые двери.

Может, дать его матери той,
Что родного не любит ребенка?
Или парню в квартире сырой,
Что со злости подсел на иголки.

Может, дать его сыну тому,
Что о матери где-то не помнит?
Или девушке в темной углу,
Что в грязи своей похоти тонет?

Или, может, насильнику дать,
Что травмирует детские души?
Одержимому боль созерцать?
Может, станет немножечко лучше.

Но в руках сердце бьется все тише,
Надо срочно кого-то найти!
Своего я дыханья не слышу.
Моя смерть уже где-то в пути.

Под ногами становится зыбко,
Каждый шаг все трудней и трудней.
Это глупою было ошибкой -
Умирать из-за этих блядей!

Стоял на скалистом обрыве,
Идти уже не было сил,
Когда себя в ярком порыве
Тебе я на веки дарил.

Но ты так презренно молчала,
А я безнадежно кричал,
Когда ты с улыбкой вонзала
Мне в спину холодный кинжал.

Убив окончательно волю,
Дарил тебе медную плеть.
Чтоб в танце последних агоний
Я мог от безумья сгореть.

Поддался я боли порыву,
Но ты ухватила за кисть,
Когда все с того же обрыва
Я рвался неистово вниз.

Ты снова меня пожалеешь,
Наточишь стальные клинки,
Боясь, что опять не успеешь
Меня разорвать на куски.

Колючие прутья окрашенной клетки на коже оставят израненный след.
Рукой пробивая засохшие ветки, тебе приношу четных лилий букет.
Увидеть отчаянных ты не захочешь мольбы и облаву никчемных угроз.
Ты будешь молчать, и в объятии ночи ты вновь не заметишь безудержных слез.
Без сил буду я убиваться часами, от боли отчаянно громко кричать.
К холодной плите прикасаться губами, и землю сырую в руках целовать.
Я буду молить твоего лишь прощения, за то, что оставлен был кем-то в живых.
За то, что не стал для тебя я спасеньем, когда умирала ты в муках своих. . .

На книгу моей жизни наложена печать.
Израненное сердце полно тлена и песка.
И нож в спине холодный мне не дает дышать.
На горло наступила бессмертная тоска.

Найти я не надеюсь незапертую дверь,
О жизни своей прошлой придумаю я сказку.
Глаза мне выжигает жестокий желтый зверь,
Я на лицо надену комическую маску.

Никто и не узнает, о чем скорбит душа,
Как яростно от боли кривятся мои губы.
Я буду, улыбаясь, смотреть, еле дыша,
Как гибнут, задыхаясь, подобные мне люди.

Наступит долгожданный страданиям конец,
И маской улыбаясь, смеяться не устану.
Но осознанье фальши, которой я творец,
Наносит мне на сердце очередную рану.

И вроде все прекрасно, все стало хорошо,
Но только почему-то на сердце так же тошно.
Себя не узнаю. Я для себя чужой.
Играть чужую роль, как оказалось, сложно.

Книгу жизни свою дочитаю.
В ней так мало счастливых страниц.
И в бреду ложных мыслей сгорая,
Тело пеплом осыпалось вниз.

И подвластно законам планет,
Словно пыль в ярких теплых лучах,
Преломляется солнечный свет,
Тихо кружится в воздухе прах.

В церкви тонкая плачет свеча,
Провожая меня в мир иной,
Сердце матери громко крича,
Поет песни за упокой.

Тихо горькая льется слеза,
Тех, кто книгу со мною писал.
И венки, утопая в глазах,
Продолжают их траурный бал.

Только в душной забитой коробке,
Напевая последнюю песнь,
Я пою еле слышно и робко,
Что я с вами, я все еще здесь.

Слышен звон золотых колоколен,
Ослепляет божественно свет.
Кто-то манит своею рукою,
Кто-то в белое платье одет.

Что-то манит меня в бесконечность,
Оставляет душа моя прах.
Но я жив, и я буду жить вечно,
Пока жив я в ваших сердцах.

Облако грязи зияет во мраке,
С неба свисают свинцовые плети,
Жизнь бесконечна в безжалостном страхе.
В яме гниют нерожденные дети.

Запахом гнили пропитана кожа,
Не слезы, а соль льет из глаз матерей.
Они друг друга во многом похожи,
Они убивали своих сыновей.

Они, эгоистки, себя ублажая,
Искали простого по жизни пути.
Аборт - не дорога по лестнице рая,
Им душу свою никогда не спасти.

Их доля теперь, восседая над бездной,
Глядеть на рыдающих в яме детей.
Их тело изрублено плеткою медной,
Они убивали своих дочерей.

Лишившись рассудка, подобно собаке,
У Бога прощения будут просить.
Но Бог не услышит их крики во мраке,
Сумел бы убитый ребенок простить?

И ангелов сотни их грех замоляя,
Не смогут найти подходящих речей.
Их Бог не простит, не увидеть им рая,
Сколько б не ставили в церквях свечей.

Испачканы кровью, измучены болью,
Дорогу они не отыщут назад.
Их сердце как лед, плоть пропитана солью,
Аборты - дорога к мучениям в ад.